Неточные совпадения
В те дни, когда
в садах Лицея
Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Апулея,
А Цицерона не читал,
В те дни
в таинственных долинах,
Весной, при кликах лебединых,
Близ вод, сиявших
в тишине,
Являться муза стала мне.
Моя студенческая келья
Вдруг озарилась: муза
в ней
Открыла пир младых затей,
Воспела
детские веселья,
И
славу нашей старины,
И сердца трепетные сны.
Мы тронулись
в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы
шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала
в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала
в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство
детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
Аркадий Иванович встал, засмеялся, поцеловал невесту, потрепал ее по щечке, подтвердил, что скоро приедет, и, заметив
в ее глазах хотя и
детское любопытство, но вместе с тем и какой-то очень серьезный, немой вопрос, подумал, поцеловал ее
в другой раз и тут же искренно подосадовал
в душе, что подарок
пойдет немедленно на сохранение под замок благоразумнейшей из матерей.
Заходила ли речь о мертвецах, поднимающихся
в полночь из могил, или о жертвах, томящихся
в неволе у чудовища, или о медведе с деревянной ногой, который
идет по селам и деревням отыскивать отрубленную у него натуральную ногу, — волосы ребенка трещали на голове от ужаса;
детское воображение то застывало, то кипело; он испытывал мучительный, сладко болезненный процесс; нервы напрягались, как струны.
Присутствие княгини Тверской, и по воспоминаниям, связанным с нею, и потому, что он вообще не любил ее, было неприятно Алексею Александровичу, и он
пошел прямо
в детскую.
В первой
детской Сережа, лежа грудью на столе и положив ноги на стул, рисовал что-то, весело приговаривая. Англичанка, заменившая во время болезни Анны француженку, с вязаньем миньярдиз сидевшая подле мальчика, поспешно встала, присела и дернула Сережу.
Потом подъехали к реке, поставили лошадей под березками и
пошли в купальню. Кучер Терентий, привязав к дереву отмахивающихся от оводов лошадей, лег, приминая траву,
в тени березы и курил тютюн, а из купальни доносился до него неумолкавший
детский веселый визг.
Дарья Александровна между тем, успокоив ребенка и по звуку кареты поняв, что он уехал, вернулась опять
в спальню. Это было единственное убежище ее от домашних забот, которые обступали ее, как только она выходила. Уже и теперь,
в то короткое время, когда она выходила
в детскую, Англичанка и Матрена Филимоновна успели сделать ей несколько вопросов, не терпевших отлагательства и на которые она одна могла ответить: что надеть детям на гулянье? давать ли молоко? не
послать ли за другим поваром?
В конце февраля случилось, что новорожденная дочь Анны, названная тоже Анной, заболела. Алексей Александрович был утром
в детской и, распорядившись
послать за докторов, поехал
в министерство. Окончив свои дела, он вернулся домой
в четвертом часу. Войдя
в переднюю, он увидал красавца лакея
в галунах и медвежьей пелеринке, державшего белую ротонду из американской собаки.
— Да, разумеется. Да что же! Я не стою за свое, — отвечал Левин с
детскою, виноватою улыбкой. «О чем бишь я спорил? — думал он. — Разумеется, и я прав и он прав, и всё прекрасно. Надо только
пойти в контору распорядиться». Он встал, потягиваясь и улыбаясь.
На другой день по их приезде
пошел проливной дождь, и ночью потекло
в коридоре и
в детской, так что кроватки перенесли
в гостиную.
«Я, воспитанный
в понятии Бога, христианином, наполнив всю свою жизнь теми духовными благами, которые дало мне христианство, преисполненный весь и живущий этими благами, я, как дети, не понимая их, разрушаю, то есть хочу разрушить то, чем я живу. А как только наступает важная минута жизни, как дети, когда им холодно и голодно, я
иду к Нему, и еще менее, чем дети, которых мать бранит за их
детские шалости, я чувствую, что мои
детские попытки с жиру беситься не зачитываются мне».
— Вопрос о путях интеллигенции — ясен: или она
идет с капиталом, или против его — с рабочим классом. А ее роль катализатора
в акциях и реакциях классовой борьбы — бесплодная, гибельная для нее роль… Да и смешная. Бесплодностью и, должно быть, смутно сознаваемой гибельностью этой позиции Ильич объясняет тот смертный визг и вой, которым столь богата текущая литература. Правильно объясняет. Читал я кое-что, — Андреева, Мережковского и прочих, — черт знает, как им не стыдно?
Детский испуг какой-то…
Я хотел было напомнить
детскую басню о лгуне; но как я солгал первый, то мораль была мне не к лицу. Однако ж пора было вернуться к деревне. Мы
шли с час все прямо, и хотя
шли в тени леса, все
в белом с ног до головы и легком платье, но было жарко. На обратном пути встретили несколько малайцев, мужчин и женщин. Вдруг до нас донеслись знакомые голоса. Мы взяли направо
в лес, прямо на голоса, и вышли на широкую поляну.
Воротясь домой, Григорий засветил фонарь, взял садовый ключ и, не обращая внимания на истерический ужас своей супруги, все еще уверявшей, что она слышит
детский плач и что это плачет, наверно, ее мальчик и зовет ее, молча
пошел в сад.
С тех пор как Lise взяла у вас назад свое обещание, — свое
детское обещание, Алексей Федорович, — выйти за вас замуж, то вы, конечно, поняли, что все это была лишь
детская игривая фантазия больной девочки, долго просидевшей
в креслах, —
слава Богу, она теперь уже ходит.
С замиранием сердца и ужасом перед мыслью о том,
в каком состоянии он нынче найдет Маслову, и той тайной, которая была для него и
в ней и
в том соединении людей, которое было
в остроге, позвонил Нехлюдов у главного входа и у вышедшего к нему надзирателя спросил про Маслову. Надзиратель справился и сказал, что она
в больнице. Нехлюдов
пошел в больницу, Добродушный старичок, больничный сторож, тотчас же впустил его и, узнав, кого ему нужно было видеть, направил
в детское отделение.
А там грянула империалистическая война. Половина клуба была отдана под госпиталь. Собственно говоря, для клуба остались прихожая, аванзал, «портретная», «кофейная», большая гостиная, читальня и столовая. А все комнаты, выходящие на Тверскую,
пошли под госпиталь. Были произведены перестройки. Для игры «инфернальная» была заменена большой гостиной, где метали баккара, на поставленных посредине столах играли
в «железку», а
в «
детской», по-старому,
шли игры по маленькой.
Татары горячились не меньше нас; часто, кончив бой, мы
шли с ними
в артель, там они кормили нас сладкой кониной, каким-то особенным варевом из овощей, после ужина пили густой кирпичный чай со сдобными орешками из сладкого теста. Нам нравились эти огромные люди, на подбор — силачи,
в них было что-то
детское, очень понятное, — меня особенно поражала их незлобивость, непоколебимое добродушие и внимательное, серьезное отношение друг ко другу.
Раздался
детский крик, обмерла Аграфена Петровна… Меньшая девочка ее лежала на мостовой у колес подъехавшей коляски. Сшибло ль ее, сама ли упала с испугу — Бог ее знает… Ястребом ринулась мать, но ребенок был уж на руках черной женщины.
В глазах помутилось у Аграфены Петровны, зелень
пошла… Едва устояла она на ногах.
— Молится, — с удивлением сказала одна, и, постояв еще несколько секунд, они
пошли своим путем, делясь какими-то замечаниями. А я стоял на улице, охваченный особенным радостным предчувствием. Кажется, это была моя последняя молитва, проникнутая живой непосредственностью и цельностью настроения. Мне вспомнилась моя
детская молитва о крыльях. Как я был глуп тогда… Просил,
в сущности, игрушек… Теперь я знал, о чем я молился, и радостное предчувствие казалось мне ответом…
Торопливо заглянул Евсеич
в мою
детскую и тревожно-радостным голосом сказал: «Белая тронулась!» Мать позволила, и
в одну минуту, тепло одетый, я уже стоял на крыльце и жадно следил глазами, как
шла между неподвижных берегов огромная полоса синего, темного, а иногда и желтого льда.
Сестре госпожи Мечниковой
шел только семнадцатый год. Она принадлежала к натурам, не рано складывающимся и формирующимся. Фигура ее была еще совершенно
детская, талия прямая и узенькая, руки длинные,
в плечах не было еще той приятной округлости, которая составляет их манящую прелесть, грудь едва обозначалась, губы довольны бледны, и
в глазах преобладающее выражение наивного
детского любопытства.
Услышишь о свадьбе,
пойдешь посмотреть — и что же? видишь прекрасное, нежное существо, почти ребенка, которое ожидало только волшебного прикосновения любви, чтобы развернуться
в пышный цветок, и вдруг ее отрывают от кукол, от няни, от
детских игр, от танцев, и
слава богу, если только от этого; а часто не заглянут
в ее сердце, которое, может быть, не принадлежит уже ей.
Ночь была полна глубокой тишиной, и темнота ее казалась бархатной и теплой. Но тайная творческая жизнь чуялась
в бессонном воздухе,
в спокойствии невидимых деревьев,
в запахе земли. Ромашов
шел, не видя дороги, и ему все представлялось, что вот-вот кто-то могучий, властный и ласковый дохнет ему
в лицо жарким дыханием. И бы-ла у него
в душе ревнивая грусть по его прежним,
детским, таким ярким и невозвратимым вёснам, тихая беззлобная зависть к своему чистому, нежному прошлому…
Потом
пошел и опустил письмо
в ящик, а потом мы слышим, будто бы из
детского пистолета выстрелили.
— Да
иду, я только поприфрантился немного! — отвечал генерал, охорашиваясь перед зеркалом: он
в самом деле был
в новом с иголочки вицмундире и новых эполетах. За границей Евгений Петрович все время принужден был носить ненавистное ему статское платье и теперь был почти
в детском восторге, что снова облекся
в военную форму.
Маленькая знакомка Петра представляла
в себе все черты этого типа, который редко вырабатывается жизнью и воспитанием; он, как талант, как гений, дается
в удел избранным натурам и проявляется рано. Мать слепого мальчика понимала, какое счастье случай
послал ее сыну
в этой
детской дружбе. Понимал это и старый Максим, которому казалось, что теперь у его питомца есть все, чего ему еще недоставало, что теперь душевное развитие слепого
пойдет тихим и ровным, ничем не смущаемым ходом…
Был декабрь месяц, мы с братом собирались ехать на святки домой. Однажды
в студенческой читальне просматриваю газету «Неделя». И вдруг
в конце,
в ответах редакции, читаю: «Петербург, Васильевский остров.
В.
В. С-вичу. Просим зайти
в редакцию». Это — мне. Месяц назад я
послал туда небольшой рассказ из
детской жизни под заглавием «Мерзкий мальчишка».
Он был вдовец и жил со своей единственной дочерью Настей, хорошенькой блондинкой, с золотисто-льняными волосами, но каким-то не
детским — ей
шел пятнадцатый год — вдумчивым выражением миловидного личика,
в одном из обширных флигелей дома графини на Поварской улице, близ Арбатских ворот.
Сидорыч был однолеток графа и когда-то товарищ его
детских игр. Он боготворил графа и готов был за него
идти буквально
в огонь и воду.
Слава Благодетелю: еще двадцать минут! Но минуты — такие до смешного коротенькие, куцые — бегут, а мне нужно столько рассказать ей — все, всего себя: о письме О, и об ужасном вечере, когда я дал ей ребенка; и почему-то о своих
детских годах — о математике Пляпе, о и как я
в первый раз был на празднике Единогласия и горько плакал, потому что у меня на юнифе —
в такой день — оказалось чернильное пятно.
— Ты боишься, сама не знаешь чего; а мне угрожает каторга. Помилуй, Полина! Сжальтесь же вы надо мной! Твое предположение
идти за мной
в Сибирь — это вздор,
детские мысли; и если мы не будем действовать теперь, когда можно еще спастись, так
в результате будет, что ты останешься блаженствовать с твоим супругом, а я
пойду в рудники. Это безбожно! Ты сама сейчас сказала, что я гибну за тебя. Помоги же мне хоть сколько-нибудь…
Не забываю никаких мелочей из моих экзальтаций этого дня: мне всегда
шло все черное, и я приняла это
в расчет: я была
в черном мериносовом платье и черной шляпке, которая оттеняла мои светло-русые волосы и давала мне вид очень красивого ребенка, но ребенка настойчивого, своенравного и твердого, не с
детскою силой.
И вместе с тем тот же самый человек, который видит всю гнусность этих поступков, сам, никем не принуждаемый, даже иногда и без денежной выгоды жалованья, сам, произвольно, из-за
детского тщеславия, из-за фарфоровой побрякушки, ленточки, галунчика, которые ему позволят надеть, сам произвольно
идет в военную службу,
в следователи, мировые судьи, министры, урядники, архиереи, дьячки,
в должности,
в которых ему необходимо делать все эти дела, постыдность и гнусность которых он не может не знать.
Встреча вскоре после отъезда последней из Петербурга с княжной Людмилой Васильевной Полторацкой, подругой его
детских игр, пробудила
в нем страстное, неудержимое желание обладать этой обворожительной девушкой. Он
пошел быстро и твердо к намеченной цели и, как мы видели, был накануне ее достижения. Княжна увлеклась красавцем со жгучими глазами и грациозными манерами тигра. Она уже со дня на день ждала предложения. Граф тоже был готов со дня на день сделать его.
Когда
пошла художественная часть, Бася увела Чугунова и Нинку
в буфет пить чай. Подсел еще секретарь комсомольской цеховой ячейки. Чугунов много говорил, рассказывал смешное, все смеялись, и тут он был совсем другой, чем на трибуне.
В быстрых глазах мелькало что-то
детское, и смеялся он тоже
детским, заливистым смехом.
Я уверена, что ленинский дух
в тебе достаточно силен, вылечишься от «
детской болезни левизны», и все
пойдет «как надоть».
— Я те прямо скажу, — внушал мощный, кудрявый бондарь Кулугуров, — ты, Кожемякин, блаженный! Жил ты сначала
в мурье [Мурья — лачуга, конура, землянка, тесное и тёмное жильё, пещерка — Ред.],
в яме, одиночкой, после — с чужими тебе людьми и — повредился несколько умом. Настоящих людей — не знаешь, говоришь —
детское. И помяни моё слово! — объегорят тебя, по миру
пойдёшь! Тут и сказке конец.
«Это —
детское, надеяться, что жизнь иначе
пойдёт! Отчего — иначе? Нет этому причин! И если
в пустыню на сорок годов — всё равно! Это шутка — пустыня. Уходили
в пустыню-то! Тут — изнутри, от корней всё плохо».
«Тьфу! Господи милосердный, за веру заступился и опять не
в такту!» — проговорил
в себе Ахилла и, выйдя из дома протопопа,
пошел скорыми шагами к небольшому желтенькому домику, из открытых окон которого выглядывала целая куча белокуреньких
детских головок.
Вид здоровья, свежести и
детского страха
в глазах успокоил Лаптева. Он почитал еще с полчаса и
пошел спать.
Он был весел, часто смеялся — не тем грубым, циничным смехом, каким смеялись каторжные, а ясным, тихим смехом,
в котором много было
детского простодушия и который как-то особенно
шел к сединам.
Эти сигарочницы она склеила для нас сама из картона (уж бог знает как они были склеены), оклеила их цветной бумажкой, точно такою же,
в какую переплетаются краткие арифметики для
детских школ (а может быть, и действительно на оклейку
пошла какая-нибудь арифметика).
— Пройдешься мимо, — отделал себе спекулянт квартиру нашу, живет
в ней один с женой да с дочкой. Шторы, арматура блестит, пальмы у окон. И не признаешь квартирку. Вот какие права были! Богат человек, — и пожалуйте, живите трое
в пяти комнатах. Значит, — спальня там,
детская, столовая, — на все своя комната. А рабочий человек и
в подвале проживет,
в одной закутке с женой да с пятью ребятишками, — ему что? Ну, а теперь власть наша, и права другие
пошли. На то не смотрят, что богатый человек.
Что-то новое явилось
в его темных глазах, более
детское и наивное, менее серьезное; одиночество и темнота, порождая
в нем жуткое чувство ожидания чего-то, волновали и возбуждали его любопытство, заставляли его
идти в темный угол и смотреть, что скрыто там,
в покровах тьмы?
Однокашник, сослуживец, а впоследствии и родственник мой Иван Петрович Борисов рассказывал, как, бывало,
в Фатьянове приваженные ходить к бабушке всею
детскою толпою за лакомством, они иногда приходили к ней во флигель
в неурочное время, повторяя настойчиво: «Бабушка, дай варенья!» Никакие резоны с ее стороны не принимались, и толпа с возгласом: «Бабушка, дай варенья!» все ближе и ближе подступала к старухе, и когда та, выведенная из терпенья, кричала: «Ах вы мерзкие,
пошли домой!» толпа ребятишек хватала ее за руки, за волосы, валила на пол и колотила, продолжая кричать: «Бабушка, дай варенья!»
— Уйдите от меня! — добавил он через секунду, не сводя острого, встревоженного взгляда с длинных пол, которые все колыхались, таинственно двигались, как будто кто-то
в них путался и, разом распахнувшись, защелкали своими взвившимися углами, как щелкают
детские, бумажные хлопушки, а по стеклам противоположного окна мелькнуло несколько бледных, тонких линий, брошенных заходящей луною, и вдруг все стемнело; перед Долинским выросла огромная мрачная стена, под стеной могильные кресты, заросшие глухой крапивой, по стене медленно
идет в белом саване Дора.
—
Идет, и да будет тебе, яко же хощеши! Послезавтра у твоих детей десять тысяч обеспечения, супруге давай на
детское воспитание, а сам живи во
славу божию; ступай
в Италию, там, брат, итальяночки… уухх, одними глазами так и вскипятит иная! Я тебе скажу, наши-то женщины, братец, ведь, если по правде говорить, все-таки, ведь, дрянь.
Приехав
в Петербург, он никуда не
пошел с письмами благодетелей, но освежился, одумался и
в откровенную минуту высказал все свое горе одному старому своему
детскому товарищу, земляку и другу, художнику Илье Макаровичу Журавке, человеку очень доброму, пылкому, суетливому и немножко смешному.
Внесли солдата, раненного шимозою; его лицо было, как маска из кровавого мяса, были раздроблены обе руки, обожжено все тело. Стонали раненные
в живот. Лежал на соломе молодой солдатик с
детским лицом, с перебитою голенью; когда его трогали, он начинал жалобно и капризно плакать, как маленький ребенок.
В углу сидел пробитый тремя пулями унтер-офицер; он три дня провалялся
в поле, и его только сегодня подобрали. Блестя глазами, унтер-офицер оживленно рассказывал, как их полк
шел в атаку на японскую деревню.